Blog

ОБУЧЕНИЕ: Курс «Музыкальная терапия в неврологической практике»

9 — 15 сентября 2017 г. Алиса Апрелева, MT-BC, NMT (неврологический музыкальный терапевт, США) прочитает в Москве курс повышения квалификации (72 акад.часа) по теме «МУЗЫКАЛЬНАЯ ТЕРАПИЯ В НЕВРОЛОГИЧЕСКОЙ ПРАКТИКЕ». Курс рекомендован медицинским сестрам, врачам-неврологам, врачам-неонатологам, педагогам специального (дефектологического) образования; врачам, инструкторам и методистам ЛФК; специалистам по реабилитации, сотрудникам пансионов для пожилых, речетерапевтам, музыкальным терапевтам, психологам. Выдается сертификат государственного образца.

ЗАПИСАТЬСЯ НА КУРС

ПРОГРАММА

1.Введение в специальность

Понятие о музыкальной терапии. Музыкальная терапия как вспомогательная профессия здравоохранения. Школы и методики музыкальной терапии.

2. Целеориентированный подход

Доказательная практика музыкальной терапии. Исследовательская работа. Области применения музыкальной терапии. Музыкальная терапия в междисциплинарной команде

3. Диагностика и целеполагание

Диагностические инструменты и методы. Постановка целей и задач. Оценка и документирование прогресса.

4. Терапевтические отношения в музыкальной терапии

Установление контакта с пациентом. Границы терапевтических отношений. Развитие и завершение терапевтических отношений.

5. Структурирование процесса терапии

Индивидуальная и групповая терапия. Решения о структуре и продолжительности занятий. Завершение терапии.

6. Создание безопасной терапевтической среды

Физическая и психоэмоциональная безопасность. Противопоказания к музыкальной терапии. Музыкогенная эпилепсия. Поле возможностей. Особенности работы с пациентом на дому.

7. Подбор музыкального материала

Активная и рецептивная музыкальная терапия. Выбор инструментов. Живая музыка и музыка в записи. Ритм, темп и тембр. Роль импровизации в терапевтическом процессе.

8. Нейромузыкология

Музыка и мозг. Влияние музыкальных стимулов на немузыкальное поведение.

9. Понятие о Неврологической Музыкальной Терапии (НМТ)

Терапевтическое применение музыки при когнитивных, сенсорных, речевых и моторных нарушениях, связанных с неврологическими заболеваниями. Протоколы неврологической музыкальной терапии и их индивидуализация.

10. Музыкальная терапия в неонатальной интенсивной терапии

Перинатальное музыкальное развитие. Воздействие музыки на физическое состояние недоношенных младенцев. Музыкальная терапия как метод поддержки родителей в отделениях неонатальной интенсивной терапии.

11. Музыкальная терапия в специальном (дефектологическом) образовании

Механизм музыкального воздействия: коммуникативные и социальные навыки, моторика и проприоцепция, внимание, активности повседневной жизни. Музыкотерапевтические упражнения для детей с аутизмом. Музыкотерапевтические упражнения для детей с ДЦП.

12. Музыкальная терапия в медицинской практике

Музыкальная терапия в онкологической клинике. Терапия музыкальной средой. Применение музыки в пред- и постоперационном периоде в хирургии. Купирование боли. Музыкальная терапия в ожоговом центре.

13. Музыкальная терапия в неврологической реабилитации

Музыкальные упражнения при дисфагии, дизартрии, двигательных нарушениях в результате инсульта, черепно-мозговых травм. Музыкальная терапия при синдроме игнорирования. Музыкальная терапия при боковом амиотрофическом склезора и рассеянном склерозе. Музыка при вегетативных состояниях.

14. Музыкальная терапия с пожилыми людьми

Возраст и музыкальные предпочтения. Музыка и память, музыкальная мнемоника. Музыкальные упражнения для сна и релаксации. Музыкальная терапия при болезни Альцгеймера. Музыкальная терапия при Паркинсонизме.

15. Музыкальная терапия в паллиативной помощи

Психоэмоциональная поддержка и работа с физическими симптомами. Музыкальная терапия при тревожности и депрессии. Принятие решений. Горевание. Работа с семьей.

16. Этика

Этические аспекты музыкотерапевтической практики. Супервизия и интервизия.

17. Семинар

Активная музыкальная терапия (практика)

18. Семинар-супервизия

Разбор индивидуальных ситуаций, вопросы и ответы, планирование практики.

19. Консультация-супервизия

По итогам практики (по окончании курса).

ФОРМАТ ОБУЧЕНИЯ

Интерактивные лекции, упражнения, практические занятия с работой в малых группах, обсуждения теоретических, клинических и этических аспектов работы, супервизия. Предусмотрена самостоятельная работа слушателей.

ПРЕПОДАВАТЕЛЬ

Алиса Т. Апрелева-Коломейцева – cертифицированный музыкальный терапевт (MT-BC), неврологический музыкальный терапевт (NMT), сертифицированная паллиативная доула (SBD). Руководитель клинической практики студентов музыкального колледжа Berklee, директор-основатель образовательной инициативы МузТерапевт.Ру, международный эксперт фонда помощи людям с БАС “Живи сейчас”.

ЗАПИСАТЬСЯ НА КУРС

Foguete

Я так и не выучила слова. Мириам всегда пела эту песню, а я аккомпанировала ей на гитаре и делала вид, что тоже пою, но, конечно, безнадёжно путалась в португальском. Мириам тоже играла в юности, и теперь вспоминала, и постепенно гитара стала для неё опорой, спасательной шлюпкой в бущующем море онкологического диагноза. Прошёл год, и однажды я дала Мириам гитару, а у неё не получилось зажать аккорд. Ещё через несколько недель рука перестала двигаться совсем. Мы встретились в приёмном отделении, и Мириам не смотрела мне в глаза. Я сказала, что никак не могу выучить слова, и она запела.

Она пела и плакала. С последним аккордом она выдохнула и сказала, что за последние пять минут снова почувствовала себя живой. И рассмеялась. Еще через месяц ко мне подошла врач-онколог и сказала, что Мириам больше нет.

Начало. Зерно.

То, что произойдёт между нами — стихия. Стихию невозможно предсказать. И всё же действие её есть работа множества точнейших механизмов, реализация глубинного мирового закона.

То, что произойдёт между нами, похоже на дерево. Опущенное в землю зерно станет ростком, росток окрепнет в ствол, ствол разойдётся ветвями — непредсказуемо, но закономерно.

Чудо — это то, что мы не в силах объяснить оттого, что видим пока несовершенно, гадательно, как бы сквозь тусклое стекло. Я бережно выбираю зерно. С первого звука, с первого слова начинается то, что произойдёт между нами.

 

img_20160206_120830

Смерть

Снова смерть прошла рядом, чиркнула белым крылом. Шлейф тишины протянулся за ней, запутался в больничных коридорах, накрыл вечер и февраль. В фонарях на фоне закатного неба, в глухих ударах каблуков по тротуару, в чёрных силуэтах деревьев читается тайна, намёк на  призрачность осязаемого мира. Душа пробуждается от беспокойного сна, стряхивает с себя лишнее, становится внимательной и лёгкой, замирает в ожидании Встречи…

img_20160902_191129

Колыбельная для Марти

Арт-студия. Слушаем колыбельные одну за другой — сенегальскую, канадскую, английскую, непальскую, египетскую, японскую, бразильскую. И я пою — турецкую, русскую про котеньку, американскую.. Как всегда, когда здесь, в студии, материализуется живой звук, все затихают. Почти все смотрят — оторвавшись от рисования; расширенными, как у детей, глазами. Будто боятся спугнуть звук.
В конце занятия Марти, чёрный, с седыми бакенбардами и густым южным акцентом, говорит:

— Мне почему-то вспомнилось, как, когда я был маленький, ну, лет десять, наверное, мне было, я вечером приходил в свою комнату и закрывал дверь… Там, в доме, были все эти люди, и поэтому я закрывался у себя. Я включал телевизор и ложился на кровать. Я смотрел, и я становился всё усталее и усталее, всё усталее и усталее. Телевизор работал, и я уставал совсем, и тогда я засыпал. Почему-то вспомнилось. А нарисовать я ничего не смог, я просто черкал по бумаге, пока ты пела, и пока колыбельные играли, вверх и вниз, и из стороны в сторону. И было так спокойно…

И улыбается смущённо, но взгляда не отводит.

Яблоки с Корицей

Утренняя музыкальная группа, только для женщин. 10 утра — «час пик» в реабилитационном центре: арт-студия, компьютерный класс, «зелёная гостиная», кафе открыты и бурлят движением, музыкой, разговорами. Поэтому наша группа проходит на учебной кухне, за большим деревянными столом. Немного неформат для музыкальной терапии, зато уютно. Мы пьём чай с яблочными дольками, посыпанными корицей, и поём Элвиса. Сегодняшняя группа немногочисленна, и яблок остаётся множество. В перерыве между занятиями я выхожу в коридор и протягиваю бумажный стаканчик с яблочными дольками Тедди, который отчего-то стоит неподалёку от кухни, вдали от всех.
— Что это?
— Яблоки с корицей. Хочешь?
— Нет, спасибо.
Потом, внимательно глядя мне в глаза, добавляет:
— Если только ты и вправду…
— Конечно, вправду! — я протягиваю стаканчик, Тедди улыбается так, что глаза начинают блестеть, и принимается за угощение.
Как выяснилось позже, Тедди попал в больницу с улицы. Процесс оформления документов затянулся, и пособие по инвалидности ему долго не выплачивалось, вопреки правилам. Именно поэтому он сторонился кафе. Я ни разу не видела, чтобы он попрошайничал или жаловался. Его улыбку я видела до этого всего один раз: когда мы в одной из групп слушали Вивальди и рисовали осень.
 apples

Лоскутное Одеяло

Amazing grace,
How sweet the sound,
That saved a wretch like me.
I once was lost, but now I’m found,
Was blind, but now I see…
В полумраке сенсорной комнаты слов старинного гимна почти не разобрать: мы поём почти шёпотом, на три голоса, и никто из нас не помнит слов от начала и до конца. Медленная, торжественная мелодия, тем не менее, наполняет маленькое помещение до краёв, и кажется, что темнота мерцает звуком.
— Ещё, ещё, там ещё должны быть слова, правда? — настороженно выпрямляется Лиза и заглядывает в глаза. Но двое из нас продолжают петь, и она, успокаиваясь, обмякает в кресле и надтреснутым голосом снова подтягивает мелодию. Ещё минут семь мы поём, потом из тёмных углов прокрадывается тишина и повисает перед нами, как большое облако.
— Знаете, что мой брат сделал? — Лиза откашливается. Обычно она не говорит о себе: только отвечает односложно и беспокойно озирается, а всё свободное время проводит на автоматической беговой дорожке. Иногда поёт тихо-тихо. — Он принёс мне лоскутное одеяло. Большое, двуспальное лоскутное одеяло из нашего старого дома. Его моя мама сшила, своими руками… Давно.
Лиза чуть повела плечами и потянулась, как бы разомлев от мыслей. В полумраке мне показалось, что по её давно окаменевшему без эмоций, ничего, кроме беспокойства, не выражающему лицу пробежала тень улыбки.
— Я верю в духовное, знаете… Я давно так хорошо не спала. Я вообще не помню, чтобы я могла проспать ночь напролёт. Обычно в шесть утра я иду принимать лекарства. А сегодня меня разбудила медсестра, в шесть пятнадцать: я ни разу за всю ночь не проснулась, так и проспала всё время! Я знаю, это она была со мной, она бережёт меня…
— Матери всегда заботятся о своих детях…
— Она умерла, два года назад.
— Мне очень жаль… Какая она была, когда Вы были маленькой девочкой? Помните?
— Кто?
— Ваша мама. Какого цвета у неё были волосы?
— Тёмные. Я ведь наполовину португалка…
Облако тишины между нами снова становится почти осязаемым. Лиза смотрит прямо перед собой на что-то не видимое мне, молчит. Потом ровным бесцветным голосом говорит:
— Она умерла от рака. Ей было восемьдесят два.
И мы снова молчим в темноте.
— Возьмёте его с собой после выписки?
— Что?
— Вы ведь в групповой дом скоро выписываетесь, да? Возьмёте туда?
— Ещё бы! Оно теперь до конца жизни со мной. Представляете, у меня будет своя комната! Я смогу выходить на улицу одна, ходить в магазины. Там есть парк рядом. Я смогу гулять каждый день. А одеяло это я теперь никому не отдам. Никогда.
quilt-lsh

‘Twas grace that taught my heart to fear
And grace my fears relieved
How precious did that grace appear
The hour I first believed

My chains are gone
I’ve been set free
My God, my Savior has ransomed me
And like a flood His mercy reigns
Unending love, amazing grace

The Lord has promised good to me
His word my hope secures
He will my shield and portion be
As long as life endures

My chains are gone
I’ve been set free
My God, my Savior has ransomed me
And like a flood His mercy reigns
Unending love, amazing grace

The earth shall soon dissolve like snow
The sun forbear to shine
But God, Who called me here below,
Will be forever mine.
Will be forever mine.
You are forever mine.

Пабло

— Джейн, меня опять вырубило. Мы в больнице… Хорошо, что мы в больнице. — Бледный китаец лет 50 на вид, с дебелой бледной кожей, трёт виски и смотрит прямо перед собой. Сидящая рядом с ним пожилая женщина в тяжёлых очках кивает:
— Рисуй, рисуй, Пабло.

— Как Вас зовут?

— Алиса.
— Алиса, послушайте, ведь нельзя себя убивать? Нельзя, да?
— Нельзя.
— Мои дяди и тёти, мои племянники, мои племянницы — они все умерли.. Вот тут, — достаёт смятую бумажку из кармана; при этом на стол и на пол вываливается ещё целая кипа других, жёлтых, линованных, серых, бумажек, таких же помятых и затасканных. — Вот тут.. Написано. В медицинском центре Бет Израэль, сотрудники Шэрон, Линда, Аннет — они спасли мне жизнь. Я записал имена. Я оставался в одиночной комнате пять дней, они давали мне лекарства, и я ничего с собой не сделал… Как Вас зовут?
— Алиса.
— Я устал, я отдохну…
— Не будете пока рисовать? Ну, хорошо, отдохните, раз устали.
— Я сильный! Я могу… Вот, смотрите. — Он вытягивает левую руку, потом сгибает её в локте. Рука сильно дрожит. — Смотрите. Как Вас зовут?
— Алиса.
— Алиса… Смотрите. — Он неловко поднимается из-за стола и начинает размахивать руками и кружить по студии, то попадая, то не попадая в ритм «Гимнопедий» Сати. Улыбается и очень доволен собой.
— Танцуете?
— Смотрите, смотрите!
lsh-drawings
Скоро он устаёт и, пошатываясь, возвращается к столу.
— Рак. У меня иногда бывает недержание во сне, я писаюсь на простыни. Отец умер от рака печени. Мама умерла, когда мне было восемь. Как Вас зовут?
— Алиса.
— Ведь нельзя себя убивать, да?
— Да. Никогда не знаешь, что ждёт тебя там. Не нужно.
— Вот, тут написано.. Я был в больнице, они меня спасли. Шэрон, Линда и Аннет. Давали мне лекарства, я был в тихой комнате пять дней. А потом в Шаттаке. Они тоже помогли… Где эта бумажка?
Роется в кипе смятых бумажек, выпавших из его кармана.
— Ведь нельзя себя убивать?
— Нет, нельзя. Пабло, не волнуйтесь, вы в безопасности здесь.
— Я им сказал, что собираюсь что-нибудь с собой сделать, они дали мне лекарства, я запихнул их в рот… Так плохо поступать… Простите меня. Я потом у всех попросил прощения.. Так нельзя. Я знаю. Я угрожал своему брату. У него я тоже потом попросил прощения. Они дали мне лекарство, и я был в тихой комнате пять дней. Они меня спасли. Как Вас зовут?
— Алиса.
— Алиса… Простите, это всё лекарства. Смотрите. Видите? — Пабло вытягивает руку, она трясётся. — Я не специально…
— Ничего страшного. Он простил?
— Я обещаю, что такого больше не повторится.
— Хорошо. Брат — он простил Вас?
— Да.. Ведь нельзя себя убивать? Джейн, скажи, ведь нельзя себя убивать, да?
— Что-что?
— Убивать себя.. Нельзя так делать, да?
— Не-ет! Конечно, нет.
— Признаться, я всё ещё зол на моего брата… Ему давали деньги. Четыреста, и ещё четыреста, и ещё четыреста. Он не давал мне одежды, еды. Он всё забрал, все мои деньги… Как Вас зовут?

Колыбельная для Али

Воронеж, детский хоспис. Новенький, на десять коек, со светлыми коридорами, уютной игровой, зооуголком, приветливым медперсоналом в алых халатах с нашивкой-бабочкой. В прихожей, отгороженный лёгкой вешалкой, стоит большой белый металлический ящик. «Вы люди творческие, не надо вам знать, что это,» — говорит Елена Авдеева, волонтёр движения «Общие дети» и наша провожатая. — «Слава Богу, ещё ни разу не приходилось пользоваться».

Снаружи одноэтажка бывшего больничного корпуса выглядит совершенно заброшенной. Трудно представить, что внутри этих ветхих, облупившихся стен — светло, просторно, и воздух свежий и солнечный, и нянечки, улыбаясь, берут малышей на руки, и ходят на цыпочках мимо спящих, и сами светятся все любовью и заботой. И во всём этом нет ни страха, ни боли, кроме собственного моего страха о том, что по ту сторону стен есть тысячи и тысячи других, одиноких в своих кроватках малышей, которым не довелось сюда попасть.

%d0%b2%d0%be%d1%80%d0%be%d0%bd%d0%b5%d0%b6%d1%81%d0%ba%d0%b8%d0%b8%cc%86-%d1%85%d0%be%d1%81%d0%bf%d0%b8%d1%81-%d1%84%d0%b0%d1%81%d0%b0%d0%b4

Нас пытаются усадить за стол, напоить чаем, но мне не терпится начать то, для чего мы сюда пришли. Я мою руки, мы идём по коридору, перешагиваем порог…

 

«Ты красивая. Я тебя люблю,» — вошедшая со мною в палату Дина, фотограф, ещё не совсем оправилась от первого в жизни столкновения с Особой Реальностью, но Руслан уже разглядел её душу своими огромными, до самой сути проникающими глазами и успел полюбить.

Мне думается иногда, что чем хрупче, исковерканнее телесная оболочка, тем сильнее просвечивает сквозь неё душа. Кожаные одежды перестают скрывать под собой человека. Первым делом нам показали маленький кабинет-часовню. Каково быть священником здесь?

%d0%b4%d0%b5%d0%bd%d0%b8%d1%81-%d0%b8-%d0%b1%d0%b0%d1%82%d1%8e%d1%88%d0%ba%d0%b0

«Хорошие у нас ребята?» — с гордостью спрашивает заведующая. Из кроватей Денис и Руслан наперебой рассказывают все известные им стихи, а нянечки изо всех сил им в этом помогают, пока я расчехляю гитару и достаю музыкальные инструменты: шейкеры, бубенчики на ручке и на браслете, тамбурин, маленький рамочный барабан, палочки, колокольчики…

 

Музыка — территория почти безграничных возможностей в мире возможностей ограниченных, то волшебное пространство, в котором недееспособность перестаёт существовать, и на первый план выходит окрыляющее: «Я могу!». Дело музыкального терапевта – соткать это пространство из собственной интуиции, из мелодии, гармонии и ритма, из инструментов и движений; сделать его безопасным и зовущим к диалогу.

Что могут Денис и Руслан? Мы едва познакомились, и я почти ничего не знаю о них, но я знаю, я слышу, что они могут говорить. Каждый, кто может говорить, может петь. И мы поём. Мы поём про нянечек, про добрую доктора, про зелёного попугая Веничку, про отца Павла, про разноцветную морскую свинку и кролика с маленькими ушами, мы мяукаем, пыхтим, как ёжики в лесу, и цокаем зубами, как белки, лаем, мычим, смеёмся, поём тихо, поём громко, поём по очереди и снова вместе. На некоторое время Руслан и Денис, к восторгу нянечек, превращаются в звёзд рок-н-ролла. Голоса их стали сильными и уверенными, они мастерски поддерживают ритм инструментами, они смеются и не хотят останавливаться. У нас всё получается! В психологии это называют “пиковым переживанием”. Такие моменты остаются в памяти надолго, часто на всю жизнь. Они необходимы для развития здоровой, психически устойчивой личности. Для счастья.

Я осторожно подбираю инструменты: так, чтобы у ребят появилось как можно больше возможностей проявить себя в музыке, озвучить своё «я», не столкнувшись с ограничениями — «я не могу», «у меня не получится, «это слишком сложно»… Денис неплохо владеет обеими руками и полон энергии: ему можно дать тамбурин. Глаза его загораются восторгом, когда он понимает что инструмент в его полном распоряжении. Он звенит, стучит, смеётся, делится своей радостью с нянечкой.

%d1%80%d1%83%d1%81%d0%bb%d0%b0%d0%bd-%d0%b8-%d0%b4%d0%b5%d0%bd%d0%b8%d1%81-%d1%80%d0%be%d0%ba-%d0%bd-%d1%80%d0%be%d0%bb%d0%bb

Мышцы Руслана ослаблены, но он не боится трудностей. Вкладываю в его правую руку шейкер-яйцо: «Удобно, Руслан?» «Удобно»,  — отвечает он и с энтузиазмом начинает играть. Но через некоторое время шейкер падает на одеяло: «Устал немножко». И тогда мы некоторое время просто поём, а потом вместе выбираем очень лёгкий плетёный шейкер-колокольчик, и ребята снова солируют по очереди.

Прощаясь, я слышу от Руслана: “Приходи к нам ещё. Я тебя люблю”. “И я вас очень люблю”, — отвечаю. Знаю, что не лукавлю. Мы же только что соприкасались душой к душе, радостью к радости…

Отчего «нормальные» люди так боятся этих детей, спрятанных за стенами домов ребёнка, интернатов, хосписов? Боятся оголтелым, звериным страхом, порождающим подчас звериную же жестокость. Возле хосписа — разноцветная новенькая детская площадка. Лесенки, горка, песочница, качели-карусели… Нет, не специальные качели для Особых Детей, конечно, — да и где найдёшь такие в России? — но всё равно: городские власти проявили заботу, специально денег выделили на эту площадку, сверх бюджета. Дело доброе.

%d0%bf%d0%bb%d0%be%d1%89%d0%b0%d0%b4%d0%ba%d0%b0

Вокруг площадки нет забора. Поэтому сюда часто заходят мамы с малышами из других отделений областной детской больницы, на территории которой находится хоспис. Казалось бы, хорошо? Инклюзия, интеграция  — общее игровое пространство для Особых и Обычных детей: шанс преодолеть пропасть, отделящую нас друг от друга, шанс подружиться и, пусть со временем, не сразу, понять, что болезнью Дауна нельзя заразиться, а люди с ДЦП могут воспитывать детей и преподавать в университетах… Увы, на площадке воронежского детского хосписа всё пока по-другому. «У нас здесь непросто,» — вздыхает Елена, когда мы всё-таки садимся пить чай после обхода палат. — «Как только мы выводим наших ребят гулять, на нас набрасываются мамочки, орут, иногда матом, требуют убрать ребят. Говорят, что они пугают их детей, что им неприятно на них смотреть».

%d0%bd%d1%8f%d0%bd%d0%b5%d1%87%d0%ba%d0%b8

Такая простая повседневная неизбежность. В жизни моих новых друзей таких неизбежностей много. К счастью, ребята редко их замечают и ещё реже из-за них расстраиваются. Просто с энтузиазмом обживают ту реальность, которая им досталась: другой у них всё равно нет. Как нет пандуса на крыльце: на него денег не хватило. К счастью, ступенька невысокая и всего одна, можно и прыгать с неё прямо в коляске! А маленький Олег вообще ездит на прогулку в металлической магазинной тележке. Почему? Ну, потому что его в ней возят. Ему, кажется, даже нравится.

%d0%b4%d0%b5%d1%82%d0%b8-%d0%bd%d0%b0-%d0%bf%d1%80%d0%be%d0%b3%d1%83%d0%bb%d0%ba%d0%b5

«Олег не говорит,» — предупреждает меня одна из нянечек. Мальчишка лет четырёх смотрит на меня блестящими озорными глазами. Поздоровавшись с Олегом, подхожу ко второй кроватке: «Привет, а тебя как зовут?». «Это Аля,» — говорит нянечка. Аля — худенькая, хрупкая, с короткой стрижкой, сидит, обхватив голову тоненькими руками, и слегка покачивается. «Аля, хочешь поиграть?» — протягиваю яркий шейкер. Аля только слегка вздрагивает плечами. «Она не видит,» — говорит нянечка.

Я беру гитару, начинаю играть и петь — негромко для начала, но Олегу очень нравится, и он с энтузиазмом начинает мне подыгрывать, громко и радостно, и даже подпевать по-своему. Ещё один музыкант! Я поворачиваюсь к Але, и вдруг она издаёт болезненный, пронзительный стон… Стоп.

Музыка, громкие звуки пугают Алю. Я пробую играть потише, но даже очень тихие звуки гитары причиняют Але боль. Я убираю гитару, достаю подвеску с колокольчиками, подношу её к Алиной ручке: малышей этот инструмент часто завораживает и успокаивает.. Но Аля, коснувшись колокольчиков, пугается ещё больше. «Прости, Аля,»- говорю. — «Я не буду больше, прости».

А Олег из своей кроватки уже вовсю тянется к колокольчикам. «Ему бы двигаться побольше, совсем не хочет сам передвигаться», — говорит сопровождающая нас по палатам психолог. Олег сидит в изголовьи кровати и тянет руки к колокольчикам. Я оставляю примерно одну треть колокольчиков, а остальные зажимаю рукой: чтобы не напугать Алю. Даю Олегу чуть коснуться колокольчиков рукой и сразу убираю, чтобы не успел схватить. Поднимаю колокольчики всё выше и выше — и Олег тянется за ними вверх. Потом отодвигаю их дальше и дальше, на другой конец кровати, — и Олежек уже ползёт за ними. Дополз и схватил, не отпускает. Вымениваю колокольчики на шейкер. Пока Олег исследует его, возвращаюсь к Але.

%d0%be%d0%bb%d0%b5%d0%b3-%d0%b8-%d0%ba%d0%be%d0%bb%d0%be%d0%ba%d0%be%d0%bb%d1%8c%d1%87%d0%b8%d0%ba%d0%b8-2

Олежику нужно движение, а Але? Что нужно ей, боящейся громких звуков и закрывающейся от мира тонкими ручонками? Мы замираем друг напротив друга. «Аля…» — тихо зову её. Потом тихо, как слово из колыбельной, пою её имя: «Аля…». Она вздыхает. Я повторяю её имя снова и снова, на двух нотах, в одной ритме и темпе: всё предсказуемо, а, значит, безопасно, не страшно. Продолжая петь, я осторожно глажу Алю по стриженым волосам и чувствую, как она льнёт к руке. Взять бы её на руки, но она такая хрупкая: стоит ли? Аля берёт мою руку и кладёт себе на спину. Глажу её в нашем колыбельном темпе, пою потихоньку. Аля обмякает и ложится на кровать, подставляв спину, как котёнок… Долго не могу от неё отойти: она впитывает мой голос и движения всем существом, и всё мало, всё не хватает…

%d0%bd%d1%8f%d0%bd%d1%8f-%d0%bf%d0%be%d0%b4%d0%bd%d0%b8%d0%bc%d0%b0%d0%b5%d1%82-%d0%bc%d0%b0%d0%bb%d1%8b%d1%88%d0%b0

Потом мы дезинфицируем инструменты — так принято в больнице, — а я думаю о том, как мало человеку нужно для радости и как несложно эту радость разделить с теми, от кого мы, общество, прячемся по эту сторону стен ДР, ДДИ, ПНИ, домов престарелых и хосписов. Как музыка становится волшебным ключиком к этой радости. Как мне повезло, что меня в эту радость сегодня пустили. И как много ещё предстоит сделать для того, чтобы музыкальная терапия в России стала обычным, повседневным чудом.

 

Август 2013 ( Правмир.Ру)

Сияющая Красота

Встретила на улице пару: знакомое мужское лицо, и неожиданно знакомый женский голос: «Привет! Вот Вы где!» Всматриваюсь, понимаю, что передо мной кто-то из  пациентов, но всё ещё не узнаю. «Без музыки я бы не справилась. Вы спасли меня! Помните, как я лежала тогда вверх ногами?». Внезапно контуры прошлого и настоящего совпадают: как изменили её внешность отросшие вновь ресницы и чуть вьющиеся короткие волосы! Я знала, что она красавица: видела фотографию «до», когда она сама ещё не подозревала, что внутри уже созрела болезнь. Но моё физическое зрение видело измождённую, стареющую женщину, укрытую простынёй. Я слышала её прерывающийся голос, вслушивалась в том, что она говорит, и видела красоту её духа, её веру, её любовь и радость — и они затмевали всё. Эта женщина сияла, как Венера на вечернем небе, ярко, беззастенчиво, сама об этом не подозревая ни на секунду. Я купалась в этом свете и не переставала благодарить Господа за незаслуженно дарованную мне благодать: быть рядом, быть свидетельницей её свидетельства.

Теперь мы стояли вместе на вечереющей шумной улице, и я в первый раз видела её внешнюю красоту. Видела её «настоящую» — такую, какой она сама привыкла быть, какой её знают её родные и друзья — не измученную, прикованную к кровати-трансформеру, с несколькими литрами жидкости, влитыми по капельнице в её тело… Я видела — и не видела — стоящую передо мной, всё ещё ослеплённая и навсегда согретая лучами её духовной красоты, с которой красота физическая не могла соперничать или равняться.

img_20160907_183937